.RU

МЕРТВОЕ МОРЕ - Собрание сочинений. М.: Центрполиграф, 2001



^ МЕРТВОЕ МОРЕ


Передо мной было Мертвое море. Совсем мертвое: без подводных растений, без рыбьей суеты, без малейшего внутреннего движения. Засоленная, словно забальзамированная жизнь... Такою была и моя. Или, точнее, стала. Я пытался — в который уж раз! — представить себе, как и почему это произошло.

— Ты слишком часто отсутствуешь на земле, — усмешливо предупредил меня как-то приятель не ради заботы, а ради забавы. — Но именно на ней, на земле, все грешное и случается.

«В мое отсутствие?» — молча спросил я себя самого. И сам себе не ответил.

Жанна не терпела ничего, казавшегося ей банальным: ни одежды, ни фраз. Ни поступков... Потому мы и не вступили в законный брак: это бы выглядело ветхой обычностью.

Она работала гидом в московском музее — и привыкла к прекрасному. Коим я не являлся... Она была из тех женщин, для которых внутренние качества решающего значения не имеют, поскольку их способны прикрыть качества внешние. Но я все же, преодолев фасад и витрину, разглядел: Жанну одолевала страсть приобщаться к чему-нибудь сверхъестественному. В том числе к полотнам и скульптурам, которые по размеру иногда умещались на скромном и даже ничтожном пространстве, но не умещались в восторженном сознании человечества. Со временем я приметил, что Жанну больше потрясали не сами творения и не те, что их воспаленно оценивали, а те, что приценивались. И на аукционах шедевры приобретали...

Именем своим — Жанна! — она тоже приобщилась... к исторической личности, которая одной, определенной стране вроде уже не принадлежала, так как символы не имеют гражданства. Поначалу и профессия моя тоже ее потрясала. Та профессия представлялась Жанне не романтичной, как многим другим, а загадочной.

— Это просто работа, — привычно не согласился я.

Я не стал объяснять, что шоферу вести переполненный автобус гораздо опаснее. В отличие от меня он окружен и стиснут другими машинами. Так, как и всегда в жизни: одни сзади, другие же — впереди. Те, что сзади, следуя человеческим нравам, пытаются обогнать. Но прежде, чем обогнать, приходится поравняться. И некое время противоборствовать, находясь рядом. Это тоже, как в человеческих отношениях: самая рискованная ситуация. Ее не доверишь автопилоту, а вернее, «авторулю». Я не стал огорчать Жанну: «Пусть думает, что гигантское воздушное чудище, смахивающее на доисторических земных обитателей, отрывается от взлетной полосы не могуществом техники, а лишь могуществом моей смелости и моего искусства. Они чудились ей таинственными. Пусть заблуждается... мне на пользу!»

— Мир состоит из пассажиров, которые с твоей помощью могут взмыть! — восторгалась она. — Если слово «пассажир» произошло от «пассажа», то главный их пассаж — всего лишь пристегнуться ремнями.

— Я тоже пристегиваюсь.

— Но ты — к небу! А они — к пронумерованным креслам.

Тогда она любила... Меня или мою «исключительность»? Кто знает?

Людей чаще всего восхищает то, на что они не способны. Жанна боялась высоты: воздушным лайнерам она предпочитала морские, а еще более — обыкновенный наземный транспорт. Она опасалась лифтов, которые могли застрять, повиснув над пустотой.

Мы, кстати, и познакомились с ней, застряв между двумя этажами. Деваться было некуда. Волею судьбы мы сразу, без подготовки, оказались наедине. Сперва она лишилась голоса. Но я понемногу хладнокровием своим вернул ей дар речи... и возможность вновь сделаться женщиной.

— Мне с вами спокойно, — сказала она. И неспокойно прильнула, как бы продолжая искать спасения. А потом, также вдруг, принялась целовать меня... в знак благодарности.

— Я полюбила тебя за то, что ты лишил меня страха, — впоследствии не раз говорила она.

Иные любят за то, что их «лишают невинности». А она любила за то, что я лишил ее ужаса.

— Ты освободил меня от неприятия высоты!

Я знал, что любовь «за что-нибудь» ненадежна и кратковременна. Только необъяснимая страсть неподвластна времени.

— Я оценила тебя «в подвешенном состоянии», — полушутливо утверждала она. «Лучше бы уж оценила в лежачем!»

Цинично эпатирую я сейчас, через годы: чтобы даже памятью не возвращаться в ту пору всерьез.


...Ее чувство, я знал, могло испариться, исчезнуть столь же непредсказуемо, как и наша подвешенность в лифте. А сам я застрял в том лифте надолго.

Как все не склонные к верности женщины, Жанна была подозрительна и ревнива: ей не хотелось, чтобы ее муж поступал с чужими женами так, как с ней поступали чужие мужья. Дотошная аккуратность в бытовых мелочах призвана была доказать, что Жанна неукоснительно чистоплотна и во всем остальном. Нарочитая опрятность сопровождается обычно нарочитой брезгливостью. «Все, что естественно, то не смешно и не стыдно» — так говорила моя мудрая бабушка. О чем я и сообщил Жанне.

— В своем музее я привыкла к мудрости гениев. А ты пользуйся мудростью бабушки!

С бабушкой она согласиться никак не могла, потому что, поклоняясь сверхъестественному, естественность начисто отвергала. Она преувеличенно восхищалась и преувеличенно разочаровывалась...

Неестественность восприятий и болезненная брезгливость порождаются характером резко континентальным. Такой именно у Жанны и был: тепло могло в любой момент смениться холодом или стужей.


Охлаждение, думал я, возникло в те мгновения, когда она брезгливо рассмотрела «на свет» разные части моего скелета: позвоночник, грудную клетку, в которой сердце и легкие, как во всякой клетке, выглядели узниками. Рентген сделал загадку моего существа прямолинейно разгаданной.

Авиакомпании хотят знать, что происходит у их пилотов внутри. Знакомый с характером Жанны, я изобретательно прятал рентгены. Но она, вычищая и словно бы обыскивая квартиру с гигиенической целью, обнаружила снимки того... что было моим остовом, на чем все во мне держалось, крепилось.

— Это и есть ты? — спросила она.

— Да, это я...

Она огорченно опустила снимки обратно в конверт.

Может, то не было началом ее разочарования в моей обыкновенности, а финалом беды, пришедшей гораздо раньше, давно, но мной не замеченной? Может, и так...

Меня, отвечавшего в воздухе за сотни неведомых мне, но человеческих судеб, регулярно проверяли «на прочность». И я выдерживал испытания. Прочность, увы, распространилась и на мое обожание. А ее страсть, возникшая над пустотой, пустотою и обернулась. Вскоре это окончательно обнаружилось... и без рентгена.

Жанна проявляла предельную (порой даже казалось, что запредельную!) компетентность на интеллектуальном музейном пространстве. Меня же она числила в отважных, но слаборазвитых... И потому, не задумываясь, ознакомила с любительскими фотографиями — нет, не рентгенами! — сделанными во время туристической поездки «по местам, обессмерченным левитановской кистью». Так возвышенно и даже высокопарно обозначила она те места. Впрочем, для меня, пилота, «высокопарно» — не слово со знаком минус: разве «высоко парить» — это скверно?

Дело, однако, было не в гениальных полотнах, а в любительских фотографиях...

Судя по ним, главную достопримечательность при посещении исторических мест представляла сама Жанна. На всех снимках она была вне общения с туристами, а также с природой, запечатленной левитановским мастерством. Жанна была одна... То на прибрежном песке, то в прибрежных кустах, то в густоте первозданного леса. Песок, лес и кусты виделись смутным фоном. Зато старательно были отображены талия Жанны, ее ноги и плечи, ее не слишком старательно прикрытая грудь. И непременно, везде — многозначительная затаенность полуулыбок...

— Видишь, я всюду одна! — зачем-то сочла нужным сообщить мне, слаборазвитому, Жанна.

— Но кому-то ты все-таки улыбаешься? И кто-то тебя снимал...

— Какая мелочность! Какая приземленность и примитивная практичность мышления! При твоей-то профессии.

Моя профессия требовала мгновенной реакции на все, что я видел и слышал. Но на сей раз глаза оказались даже прозорливее, чем я ожидал.

— При твоих кровях быть пилотом?.. Это такая редкость. Это почти анекдот! — констатировала она в другой раз. — Приземленность, мелочность — вот твоя суть. Которую ты и обнажил, разглядывая мои фотографии...

Я не очень уверенно обвинил ее в шовинизме. А она пустилась в истерику. К чему прибегала в тех случаях, если была слишком уж не права или чересчур виновата.

— Это не точка с запятой и не многоточие! Это точка. Это конец! — бушевал резко континентальный характер. Бушевал неестественно, ухватившись громко за мои тихие фразы, которые Жанне давно уж были нужны.


Ну а я, подобно Чацкому, ринулся «искать по свету» успокоения... и мужской судьбы. И внезапно обрел надежду на жизнь... возле Мертвого моря.


Передо мной было оно, Мертвое море. Летчики, как и профессиональные шоферы, часто страдают болезнью тазобедренных суставов и позвоночника: слишком часто, с опрометчивой напряженностью на них опираются. Морская же соль, как мне объяснили, словно клин клином вышибает другую соль, вцепившуюся в суставы. Она благотворно действует на позвоночник и тазобедренный остов... которые Жанна так придирчиво разглядела вместе со всем моим остальным скелетом. Последнее уже не имело значения...

Я не успел еще окунуться в целительно омертвевшую воду и для начала окунулся в пластмассовый лежак под защитным тентом. Сзади, под другим тентом, утаивали себя от солнечной навязчивости две женщины. Их присутствие я обнаружил только по голосам. Они же меня, судя по откровенности разговора, вовсе не обнаружили.

Собственно, исповедовалась одна из них... Другая же, не смея, согласно интеллигентности своей, прерывать и вторгаться, ограничивалась лишь комментариями вздохов — то сочувственных, то обнадеживающих.

Но у той, которая исповедовалась, голос был удивительно ароматным. Он обволакивал не парфюмерными запахами, а ароматом женственности и обаяния. От него трудно было оторваться, он завлекал, — и я боялся, что он вдруг умолкнет. Фразы она не произносила и тем паче не восклицала, а будто выдыхала их из души.

— Только Господь мог подобное сотворить и мне ниспослать. Чтобы ты с другого конца земли приехала именно в эту страну, на это побережье. И в этот отель. Согласись, само собой так не могло получиться. Совпадения многое решали не только в личных историях, но и в историях целых империй. Но столько совпадений одновременно?

Собеседница разом, единым вздохом одобрила все совпадения.

— А теперь о самом главном... И самом неутешном в моей жизни. Это ужасно, когда самое неутешное, самое драматичное становится самым главным. Я потеряла его... которого нельзя заменить. Все случилось так непредвиденно и «преждевременно»! Хотя в любое время его уход был бы «прежде времени».

Собеседница вздохнула шумно и горестно.

— Ты знаешь, как мы были верны друг другу. Сколько бы ни предстояло лет... я той преданности не изменю.

Собеседница вздохнула не очень определенно: то ли ей посочувствовала, то ли одобрила, то ли нет. Во мне же внезапно взыграл протест: «Какие измены? Если его уже нет?!»

— Ты помнишь, что он верил в необоримость добра. И никакие подвохи жизни не считал безысходными. Он и меня приучил верить: спасительный выход найдется! И вот появилась ты...

«А я?!» — с той же необъяснимой внезапностью возник у меня вопрос.

— Полтора года он был прикован к постели. Привычные слова... Но действительно был прикован. И ко мне тоже. Только раньше цепи были счастливые и желанные, а тут... Но поверь, его беззащитность пробуждала во мне не одни сострадания, но и неизъяснимую нежность. Ее и правда нельзя было «изъяснить» словами. Он стеснялся... А я готова была принять на себя все его тяготы. Лишь стеснительность его принять не могла. Он не должен был по этой причине еще более растравлять себя. Разве у меня могло вызвать брезгливость хоть что-то, исходящее от него? У нас не было детей... И он стал моим сыном. Единственный сын и единственный муж.

«Почему единственный?» — не унимался во мне бесцеремонный протест.

— Во всех случаях жизни он, ты знаешь, обращался к своему божеству... И за спасением тоже. Перед смертным часом сказал: «Александр Сергеевич завещал Натали выйти замуж через два года... Я сокращаю этот срок ровно на два года». Шутил на пороге кончины: сравнил меня с Натали.

— Он не шутил... Ты на нее похожа.

Это была первая фраза, которую негромко, но внятно промолвила собеседница.

— Помилуй, всякому преувеличению есть предел!

— Похожа... — не смогла промолчать молчаливая собеседница. — Тебя даже называли ее двойником.

— Перестань... — махнула если не рукой, то голосом «копия» Натали.

«Неужели судьба, смилостивившись, решила компенсировать мои потери? Мое разочарование?» Я слышал... ловил голос антипода (совершенного антипода!) той, что стала истоком всех мытарств моих. Я упивался тем голосом, цеплялся за него. «Неужели нашел? Неужели то самое? И еще похожа на Натали!..»

Но голос пока не желал отвлекаться от недавней утраты.

— Потом он сказал: «Я буду считать неверностью не твое замужество... а твое одиночество!» Значит, я впервые окажусь ему неверна. Невзирая...

И замолчала.

«На что она может или должна взирать? — опять встрепенулся я. — На что? Или, не дай Бог, на кого?» Мне показалось, что в ее судьбе... может произойти еще одно внезапное совпадение: мое появление тоже именно в этом месте и именно в это время.

— Невзирая на то, что я создана для семьи, — продолжала она, словно бы меня успокаивая. — Но помилуй...

Она опять просила помилования. Почему? А если действительно в нем нуждалась, я готов был немедленно то помилование провозгласить. Она, чудилось мне, — нет, я был уверен! — могла обрести во мне хотя бы схожесть с тем, что утратила. И одновременно мог обрести я... Больше того, что утратил, гораздо больше! Ее характер, так определенно выраженный ее голосом, который не мог обмануть, обещал искренность. И понимание, и терпимость... Ей достаточно было лишь приобщиться к самой себе. И ко мне... «Да еще и похожа на Натали!» — непроизвольно повторялось в моем сознании.

— Мне пора. А ты посиди, подыши... Вокруг столько цветов! Ты не забыла, что я в триста тридцать первом номере? На третьем этаже.

— Как я могла забыть? Но пойду с тобой.

«Триста тридцать первый!.. — затвердил я в памяти. — На третьем этаже!» Будто этот гостиничный номер мог располагаться на седьмом или десятом. Я вновь повторил про себя заветную трехзначную цифру: она представилась мне ключом к пиршеству нового (столь долгожданного!) бытия.

Я слышал, как они поднялись. Направились к отелю по тропе, что была, я знал, щедро окаймлена цветами и ароматами.

Я отважился... и обернулся.

Ковыляя, прихрамывая на четыре ноги, от меня удалялась старость. Она пыталась не быть явной, согбенной. Но оттого лишь беспощадней себя обнажала.

Удалялись моя фантазия и моя надежда.

А передо мной было Мертвое море. Без подводных растений, без рыбьей суеты... Совсем мертвое.


МИМОЗЫ


Андрей туманно представлял себе, что дарить женщинам к празднику. С подарками он не раз попадал впросак. Правда, Клава всегда очень долго его благодарила, но потом вела себя как-то странно. К примеру, с театральной сумочкой, купленной Андреем, она ходила только в магазин, а в театр — никогда. Его духами она не душилась.

— В чем дело? — недоумевал Андрей. — Флаконов красивей этого в магазине не было! Посмотри, какой замысловатый...

— Все хорошо, все очень хорошо, — успокаивала его Клава. — Просто я берегу твой подарок. Он дорог мне — и я берегу.

Но в этом году Андрею повезло. За несколько дней до праздника Клава, вернувшись с работы, сказала:

— Утром, я видела, продавали мимозы. Спешила на работу — и не могла купить. Мои самые любимые цветы! Раз появились — значит, весна. Каждый цветочек похож на маленького цыпленка, присевшего на ветку!

— Твои самые любимые цветы? — механически, не отрываясь от газеты, переспросил Андрей.

— Я сообщаю тебе об этом каждую весну, — обиделась Клава. И, как всегда в подобных случаях, стала нарочито громко стучать и звенеть на кухне.

Андрей вспомнил об этом разговоре вечером седьмого марта, когда мужчины из их конструкторского бюро устремились в магазины за подарками. Днем они все получали устные консультации у секретарши начальника, которая считалась самой элегантной женщиной не только в бюро, но и во всем научно-исследовательском институте. Она любила давать советы по части подарков, нарядов и правил хорошего тона.

Пожалуй, только Андрей не советовался с секретаршей начальника. Он знал, что нужно преподнести Клаве: он подарит мимозы, ее самые любимые цветы.


В цветочном магазине, неподалеку от института, покупателей не было. Одна только продавщица сидела в уголке, сосредоточенно разглядывая свои ногти и, видно, определяя, нужно ли наводить к празднику маникюрный глянец.

«Вот хорошо! — подумал Андрей. — Совсем пусто!» Но тут он заметил, что и на полках тоже было пустовато. Стояли цветочные горшки, перепачканные землей. Из горшков лезли вверх какие-то странные растения. Стебли их напоминали кривые корни хрена, а цветы были такие хилые, такие невзрачные, что и цветами-то их назвать было нельзя.

Увидев Андрея, продавщица проворно вскочила с табурета, на ходу взбивая прическу. И до неграмотности учтиво спросила:

— Что будет угодно для вас?

— Мне нужны мимозы, — сказал Андрей, с грустью поглядывая на уродливые растения в цветочных горшках.

— Мимозы? Имелись утром, имелись днем... Сейчас все кончились. Сами понимаете: завтра праздник. Все за этим товаром охотятся.

Андрей со злостью взглянул на продавщицу: и потому, что в магазине не было мимоз, и потому, что она бесцеремонно называла «товаром» любимые Клавины цветы.

— Возьмите вот эти, — предложила продавщица. — Последние три горшка остались. Тоже очень редкие цветочки...

— Я вижу, что редкие, — хмуро улыбаясь, сказал Андрей.

— И холода не боятся.

— Их самих испугаться можно! А больше ничего нет?

— Сегодня ничего, а завтра подбросят.

Нет, завтра будет поздно... Ему хотелось, чтобы утром, в день праздника, подарок был на Клавином столе. Несколько минут он молча размышлял. А продавщица за это время собралась с силами и пошла в атаку:

— Возьмите эти цветы. Не пожалеете... Их только надо раскрыть руками, а там, внутри, они лиловые, сиреневые... Очень даже оригинальные цветочки! И простоят долго. А ваши мимозы на второй день осыплются. Мужчины ведь в цветах ничего не понимают.

Сама того не подозревая, она привела самый убедительный для Андрея аргумент. Может, и в самом деле не понимает? Он нагнулся и понюхал цветок.

— Изумительный аромат! — крикнула в этот момент продавщица.

И Андрею показалось, что цветы в самом деле приятно пахнут. К тому же он очень устал, ему хотелось поскорей добраться домой и поужинать.

— Ну ладно, — сказал он. — Пришлите завтра утром. Домой... Адрес я напишу.

Он полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда толстый граненый карандаш.

«Первомайская улица»... — написал Андрей. И задумался. Он вспомнил вдруг, что этот карандаш, вызывавший зависть у других инженеров (а только инженеры-конструкторы умеют ценить хорошие карандаши!), достала ему Клава. Она ездила за ним на край города, к какой-то школьной подруге, работавшей сейчас в писчебумажном магазине.

Вспомнил Андрей и другое. Недавно ему захотелось прочитать роман, о котором много спорили его друзья-инженеры. Но за журналом в институтской библиотеке установилась длинная очередь. Клава обзвонила всех своих друзей. А как-то в воскресенье она поехала за город, на кирпичный завод, и там, как в детские годы, выменяла у своей подруги нашумевший роман на сборник фантастических повестей.

Так было всегда. Сперва Клава хмурилась:

«Ты, Андрюша, как маленький: увидишь чужую игрушку — и хочешь такую же!..»

Но в тот же день она принималась искать приглянувшуюся ему «игрушку», как это много лет назад делала мама. Он вспомнил... И карандаш остановился.

— Вы не указали дом и квартиру, — откуда-то с другой планеты раздался голос продавщицы. Андрей скомкал листок.

— А где сейчас можно достать мимозы?

Изысканную вежливость продавщицы как ветром сдуло.

— Справок не даем! — процедила она. Вновь уселась на табурет и стала с демонстративным вниманием изучать свои ногти.

Андрей вышел на улицу. Вечер был неуютный, метельный... Казалось, мороз, незаконно перешедший границу весеннего месяца, хотел посильнее накуролесить, чтобы оставить по себе память. Усталому и голодному Андрею ветер, переносивший с места на место стайки снежинок, казался обжигающе холодным, пронизывающим. В такие минуты, поеживаясь, приятно вспомнить лето, какой-нибудь день, поразивший тебя красками и щедростью тепла.

Андрей вспомнил такой день... Он возвращался с курорта, а Клава встречала его на вокзале. Соседи по купе, как это обычно бывает, с любопытством разглядывали женщину, о которой они столько слышали за двое суток пути. Клава смущалась и закрывала лицо огромным букетом.

«Откуда такие чудесные цветы? — спросил Андрей. — Можно подумать, что не я приехал с юга, а ты».

«Купила на привокзальной площади, она вся в цветах...»

Вспомнив об этом, Андрей решил добраться до вокзала. Это было нелегко, но он смело пустился в путь.

Транспорт переживал бурные часы «пик». Помня о завтрашнем празднике, Андрей долго пропускал вперед всех женщин, стоявших в очереди, — и в результате только одна его нога уместилась на подножке троллейбуса. Затем он пересел на трамвай, проехал несколько остановок, вышел на привокзальную площадь — и обнаружил, что никаких цветов на площади не продают.

— Утром были мимозы, а сейчас одни только папиросы остались, — сказала лоточница, которую мороз заставлял по-птичьи прыгать на одном месте и колотить себя в бока. Казалось, она раздраженно наказывала себя за какую-то серьезную провинность. — Вы бы к драмтеатру съездили. Там цветочный ларек имеется...

Кругом были парфюмерные и галантерейные магазины. Их витрины опрокинулись на панель широкими, светлыми квадратами. Внутри, на полках, он знал, были вещи, неотразимо заманчивые для женского сердца. Но Клава хотела украсить комнату весенними цветами — и Андрей решил достать их во что бы то ни стало!

Он снова втиснулся в трамвай.


В окне Цветочного ларька, возле драмтеатра, Андрей цветов не увидел — он увидел лишь заиндевевшее лицо старичка продавца, даже на морозе не потерявшее своей ласковости в сочетании с невинной, незлобивой хитрецой. Усы старичка, казалось, были вылеплены из снега, и из снега вылеплена смешная метелочка на подбородке.

— У вас есть мимозы? — безнадежным голосом спросил Андрей.

Старик развел руками и при этом так улыбнулся, словно отрицательный ответ его должен был обрадовать Андрея.

Андрей облокотился о деревянную притолоку. «А Клава бы все-таки достала цветы, если б они нужны были мне, — подумал он. — Из-под земли бы достала... Да, мы подчас куда беспомощней женщин!»

И тут, сам не зная почему, он рассказал старичку историю своих поисков.

— Конечно, жена и без мимоз обойдется... А все-таки хотелось бы!..

— Да, понимаю вас, — сказал старичок, с нескрываемым удивлением разглядывая Андрея. — Не так уж часто современные молодые люди о цветах беспокоятся. Цветы вроде и ерунда... Безделица вроде. А через них, между прочим, жена ваша многое увидеть может...

Андрей вытянулся во весь свой недюжинный рост и зашагал прочь от ларька с таким видом, будто собрался отправиться за мимозами на край света, будто решил немедленно слетать на юг, где растут любимые Клавины цветы.

Но вдруг он услышал сзади:

— Молодой человек, можно вас на минуточку!

Андрей вернулся к ларьку.

— Тут я, по правде сказать, оставил один букетик для дочери, — извиняющимся голосом сообщил старичок. — Да вижу, вам цветы очень нужны. А ей пускай жених достанет, пусть тоже поищет! Это его дело. Верно я говорю?

— Еще бы!.. — воскликнул Андрей, готовый расцеловать старичка в его снежные усы и в смешную заиндевевшую метелочку на подбородке.

Букет был аккуратно завернут в большой лист шершавой бумаги. Но цветы спрятать нельзя! Пассажиры троллейбуса вдыхали нежнейший аромат юга, ворвавшийся в побеленный морозом вагон. Молодая женщина завистливо взглянула на сверток, потом на Андрея, а потом бросила укоризненный взгляд в сторону своего спутника, мрачно уткнувшегося в журнал.

«Правильно, правильно!.. Пусть тоже поищет!» — подумал Андрей. Он тихонько отвернул край оберточного листа, взглянул еще раз на любимые Клавины мимозы. И каждый цветок показался ему в самом деле похожим на только-только вылупившегося, неправдоподобно маленького цыпленка, присевшего на зеленую веточку.


1955 г.


^ ГАРАНТ

(Из зарубежного цикла)


В разведку обычно посылают мужчин. К тому же самых отчаянных и бесстрашных. Но моя семья отправила в разведку меня... Как разведчик я должна была выяснить, в каком израильском городе удобнее поселиться и смогут ли мои домочадцы устроиться на работу. То, что устроюсь я, сомнений не вызывало: более всего в повседневности ценятся те врачи, которые заменяют или ремонтируют устаревшие части человеческого организма. А я как раз была стоматологом. К тому же меня обещала взять в помощницы подруга по институту, которая давно утвердилась на Обетованной земле.

Разведчик, глядя в глаза собственной смерти, прокладывает дорогу своему воинскому подразделению. А я прокладывала дорогу своей семье, глядя в глаза собственному одиночеству.

Спасти разведчика от гибели часто не может никто. Меня же спасти от моего одиночества мог Леша, называть которого вслух слишком высокопарным словом «супруг» или слишком коротким — «муж» раньше почему-то не поворачивался язык. Или сердце «не поворачивалось»... Моей стартовой — и, я надеялась, финишной! — любовью был не супруг и не муж, а именно Леша, которому не требовался официальный семейный чин, хотя на бумаге он ему был присвоен. Я ощущала Лешу самым близким и в уже далекой Москве.

От одиночества могли спасти и мама с отцом, которые годами обсуждали — ехать или не ехать, но перестали сомневаться, как только расстались со мной.

И все-таки мои домочадцы решили сначала избавить меня от одиночества с помощью Лешиного приятеля Димы. Пока в нашей московской квартире рождался громоздкий план перевозки несметных — за целую жизнь накопленных! — вещей, Дима взял чемоданчик, перебросил через плечо спортивную сумку и явился ко мне. Главной же его ношей были рекомендательные письма от Леши и мамы с папой. Они гарантировали, что Дима, который успел покорить их уже после моего разведывательного отлета, — это «исчадие рая» (исчадием ада моя восторженная семья вообще никого не считала), что Дима «в доску свой», а стало быть, и их парень. Осталось только, чтобы он стал и моим. Тоже «в доску»! Такой спасительной доски в моем скромном тель-авивском жилище не было, а у него, естественно, не было и жилища. Чтобы Дима его поскорее обрел, меня просили предоставить ему «гарантию», то есть за него поручиться и стать «гарантом». А домочадцы ручались на десяти страницах! Дима, оказывается, был добрейшим (мои родичи тяготели к эпитетам в превосходной степени), был и надежнейшим, и мастером на все руки. В последнем я убедилась сразу, как только руки его обняли меня с такой — разумеется, дружеской — силой, точно мы были знакомы не какие-то там минуты и даже не месяцы и не годы, а долгие и прочные десятилетия.

Дима все делал стремительно... Стремительно заметил, что я выгляжу «на миллион долларов» (чем мое миллионерство, увы, и кончалось), что двухкомнатная квартира моя хоть и невелика, но прекрасна, что стол на кухне слегка накренился и его надо незамедлительно поставить на все четыре ноги. Он вылечил стол максимум за четверть часа: благо в спортивной сумке оказались все необходимые инструменты.

Семья наша гарантировала, что я могу доверять Диме, как самой себе. Мои домочадцы отличались такой доверчивостью, что оставляли ключ без разбору всем «честным людям», в результате чего нас трижды обворовывали. «Доверять, как самой себе...» Эта фраза тоже была идилличной, потому что самой себе я доверяла меньше всего.

«А можно ли ручаться за чужие поступки? Можно ли гарантировать чью-то порядочность?» — думала я. Хотя, снимая квартиру, тоже добывала «гарантии». Но разве мы — даже в мыслях! — подчиняемся безропотно тем жизненным правилам, которые считаем обязательными для других?

Я вспомнила, что свадебным днем в любовной лихорадке Леша заверял: «Будем неразлучимы! Навечно неразлучимы!..» А потом, разлучившись на неопределенное время, отправил меня в разведку. «Мы не можем без тебя жить!» — уверяли родители. Но — слава Богу! — не заболели и продолжали свое бытие вдали от меня. Ни Леша, ни мама с папой не смогли, значит, стать надежными гарантами своих собственных заверений. Но за Диму готовы были отдать «головы на отсечение». Не задумываясь, готовы... О, сколько голов оказались бы отсеченными, если бы эта, столь частая, готовность оборачивалась реальностью!


Выяснилось, что на третьем этаже моего дома как раз сдается квартира.

— У меня всегда бывает «как раз», — сказал Дима без всякой самонадеянности. — Везет!..

На оформление требовалось несколько дней. И все эти дни он жил у меня. Я предложила ему одну из двух смежных комнат, но он, чтобы не стеснять, предпочел спать на кухне.

Проснувшись в первое утро уже не вполне одинокой, я его не увидела. Дима явился через час в шортах и майке: оказывается, ему, как и американскому президенту, требовалась утренняя пробежка. Он вообще был похож на президента Соединенных Штатов — атлетически скроенный, вызывающе белозубый, улыбчивый (вероятно, даже в драматических ситуациях). И напоминавший еврея не более, чем я китаянку. В Белый дом его не допускали два факта: место рождения и отсутствие поддержки американских избирателей. Но поддержку жильцов нашего дома он к вечеру уже полностью завоевал. Я учила иврит более года и довольно-таки безуспешно, а он, кроме чемоданчика и спортивной сумки, привез с собой и приличный иврит.

Когда молодые мужчина и женщина долго пребывают в отдельной квартире наедине, возникает ощущение не зависящей от них напряженности. Если только она не страшна, как грех, и может считаться женщиной. На внешность и даже возраст мужчин эта оговорка почему-то не распространяется... Дима снял напряжение упоенными восхвалениями Леши, моих и главным образом своих родителей. Он так подробно и возвышенно их всех характеризовал, что, похоже, и они нуждались в «гарантах». Без своих мамы и папы Дима, я поняла, дышать был не в состоянии. Кислород ему подавала только надежда вызвать их в скором времени на Обетованную землю. И тем избавить от земли тоже великой, но, увы, не Обетованной... Иначе бы он задохнулся! Дима также не мог жить без Леши, с которым, как оказалось, вместе работал на одном из новорожденных «совместных предприятий» российского бизнеса. Не знаю, с кем он «совместился» там на деловой основе, но на дружеской Дима, по его словам, полностью совместился с Лешей. «Если он, — думала я, — проявлял на русской почве такую же хватку, что и на еврейской, их совместное предприятие процветало».

Дима без хвастовства, а всего лишь реалистично сделал вывод, что был главным «гарантом» успеха того московского бизнеса, который он покинул во имя исторической родины. Вторым же гарантом был, по Диминому свидетельству, мой Леша.

— Когда и он прилетит, предприятие развалится, — констатировал Лешин приятель.

За те несколько дней Дима преобразил мою квартиру так, будто сам собирался в ней жить: покрасил решетки на окнах, подклеил обои, привел в боевую готовность радиоприемник, стиральную машину и газовую плиту, которые, оказывается, «доживали свой век». В нашей семье мужчиной была я (потому меня и послали в разведку!), но Димины качества и меня сшибали с ног. Не настолько, однако же, чтобы я упала к нему в постель... На что он, кстати, не намекал.

Преображая мою квартиру, он продолжал с полуслезами восхищаться Лешей и своими родителями, которые его всему на свете и научили. В том числе — отправиться в Тель-Авив...

«Уж он-то бы меня в одиночестве не оставил!» — скользнула опасная мысль.


Из всех президентов Соединенных Штатов, кажется, только Франклин Делано Рузвельт не демонстрировал нерушимость своего здоровья: он был прикован к коляске полиомиелитом. А все остальные давали понять, что неподвластны болезням и возрасту. Дима не был похож на Франклина Делано Рузвельта, остальные же президенты — в этой своей манере — были ему сродни. Он также, подобно хозяевам Белого дома, не обнаруживал своих негативных потрясений. Если они вообще когда-нибудь его настигали... Удивление было для него крайним проявлением взволнованности. Именно удивление выразил он, сбежав ко мне по лестнице с третьего этажа:

— Она засадила его родителей в стариковский дом!

— Кто — она?

— Немка! Жена еврея, сдавшего мне квартиру...

Накануне я познакомилась с той супружеской парой. Он был щуплым, морщинистым и плешивым, а она — стройной, с застывшей голубоглазостью, потоком золотистых волос, который выплеснулся с головы на плечо — кажется, правое — и находился в состоянии безмятежной зыби. Никакой волнистости в том густом потоке не наблюдалось.

Ни он, ни она в квартире на третьем этаже никогда не жили. Там — не всю жизнь, но весьма продолжительно — обитали его родители. О них все в доме отзывались с редким для людей, оценивающих соседей, единодушием:

— Милые люди!

Не милы они оказались лишь для невестки, которая подцепила их сына где-то в Германии. Но подцепила так крепко, что отцепиться у него ни малейшей надежды не было. Впрочем, он, видно, и не собирался этого делать, поскольку был дотошно влюблен в нее. А она — в его капитал... Не в плешь и морщины же, в самом деле!

— Снова Германия на евреев напала, — не пересекая рубежа удивлений, продолжал Дима. — Навалилась на двух стариков-инвалидов. И с помощью еврея же — да еще сына родного! — загнала их, словно в гетто, в дом для престарелых. Чтобы не лечить, не обихаживать... «Наш бизнес к медицине и благотворительности отношения не имеет!» — сообщила мне Лотта, эта белокурая и голубоглазая бестия.

Я поняла, что Дима — убежденный антифашист.

«Но заметил все же, что голубоглазая и белокурая!» — вновь скользнула опасная мысль.

Другие тревожные, но еще не осознанные мною мысли заставили не только предоставить Диме «гарантию», то есть поручиться за него тому, с виду неказистому, бизнесмену, но еще и отыскать второго «гаранта».

Им стала моя московская подруга Мирра. Говоря о полном своем одиночестве, я была не совсем справедлива: подруга восполняла многое из утерянного... «Мирра во имя мира!» — называли ее в институте, поскольку она спешила на выручку даже тем, кому еще не стало плохо, но могло бы стать в будущем. Мирра подмахивала свою подпись, не читая, под чем подписывается: если кому-то надо принести пользу — будьте добры! Те, ради кого Мирра творила добро, чаще всего ее примеру не следовали. Но она продолжала «откликаться», «мирить», «содействовать», «предоставлять»... Вот и в Тель-Авиве явилась по моему первому зову и гарантом стала по первой же моей просьбе.

Напоминать Мирре о чужих нуждах не приходилось. Хотя сама она пребывала в тяжкой нужде: невропатолог, укрощавшая нервы не только своим врачебным искусством, но и человеческим поведением, она второй год подрабатывала нянькой в богатой семье. Очень богатой деньгами, но не очень — по части порядочности: за ту же — нянькину — плату мою безотказную Мирру использовали и как врача. Конечно, лишь в случае надобности и вроде бы ненароком.

Миррина некрасивость была очевидной — и она с нею смирилась. Мне чудилось: худенькая, изможденная, она словно бы нарочно сжималась и сутулилась, чтобы занимать на земле поменьше пространства, уступая его другим. Всюду, а не только в автобусах, норовила уступать людям свое место. И они на это место усаживались.

Завершив оформление квартирной аренды, вполне удовлетворенный Дима заявился ко мне с бутылкой лимонной водки. Чтобы «освятить это событие»! Не отметить, а именно освятить: Дима тяготел к святости... Прежде всего он предложил мне выпить «на брудершафт». Я почувствовала, что его «квартирная» удовлетворенность потребовала удовлетворенности еще и иной. Я знала, что брудершафт — привычная для мужчин увертюра ко всему остальному; что это, как прямая линия в геометрии, кратчайшее расстояние... В данном случае между замыслами банальных страстей и их воплощением.

Честно говоря, я была готова отдаться Диме и без брудершафта. Мне уже не требовалось это немецкое слово. Но он, столь непримиримо отвергавший Германию антифашист, воспользовался для самооправдания немецкой традицией. Она ведь очень удобна: вроде и всего-то собираются «перейти на ты», а потом вдруг, как бы само собой... Игра в неожиданность!

Сыграв в эту беспроигрышную игру, Дима добился обычного результата.

В моем сознании муж уже не стоял между нами. Я не уважала его: он послал в разведку меня, а не пошел в нее сам. Но зато он подослал, думалось мне, явного донжуана, за которого я должна была дать гарантию, поручиться, но за отношения которого с женщиной не мог поручиться никто. Мое «просто желание» укрепилось желанием отомстить. Даже с приятелем мужа... Согрешив, я стремилась оправдать столь низкое падение высокими аргументами. А кто не стремится к этому в подобных ситуациях?

Но ведь когда-то, насаживая со всей возможной старательностью кольцо Леше на палец, — чтобы, не дай Господь, не упало, что считается приметой катастрофической! — я клялась в любви до самого гроба (произнося эту клятву, обычно не указывают, чей гроб имеют в виду). Я, стало быть, тоже выступала гарантом того, за что ручаться уж вовсе опасно. За верность навек! Но все же клялась...

Давая подобные гарантии и клятвы, мы чаще всего сами в них верим. Значит, потом обманываем и самих себя, а не только друг друга.

Дима же, оказывается, пробился ко мне сквозь преграду своей собственной совести, «мучительно разрушил плотину своих нравственных убеждений и представлений о законах порядочности». Я услышала от него обо всем этом, хотя сама его мук и преград не заметила.

— Скрытный какой!..

Потом Дима стал разрушать ту плотину весьма регулярно. Сокрушать заново ему приходилось из-за того, что он ее всякий раз заново восстанавливал. Согласно его заверениям... Но то ли строительный материал был непрочен, то ли стремление разрушить оказывалось слишком уж мощным и неуправляемым.

Одиночество способствует размышлениям... Дорога же размышлений приводит нас к печальной обители разочарований. И в тех, кого любим, тоже. А это открывает светофор женским изменам. Мужчины, случается, изменяют и не разочаровываясь в былом, а то и вовсе не распрощавшись со своей законной любовью. Впрочем, частенько мы, женщины, — будем самокритичны! — впадаем в разочарование для того, чтобы объяснить причины своей греховности. Раскрепощаем совесть. Нам нужны гарантии самооправдания и покоя. Мужчины обходятся без них. Грешить и каяться — это, мне кажется, более женская слабость, чем мужская.

Но Дима без покаяний не обходился. Он топил меня в словах о своих чувствах. В которых, по его признанию, и сам тонул... Никогда прежде он, разумеется, ничего подобного не испытывал.

— Но как я буду смотреть Леше в глаза?! — изнемогая от временных раскаяний, стонал Дима.

— Совестливый ты! — иронизировала я все беспомощней.

«А ведь недавно — совсем недавно — он, получая рекомендации, был гарантом своего вечного братства с Лешей, — размышляла я. — За что можно ручаться? Если за людскими гарантиями с усмешкой наблюдает предательство и ждет своего часа. А после, когда час наступает, оно становится гарантом нереальности любых гарантий. И прежде всего — обманности тех благих намерений, которыми дорога в ад вымощена. За что же можно ручаться? От малого до значительного — один шаг. Вот, к примеру, от бытовой квартирной проблемы до моих обобщений».


Дима любил после грехов порассуждать о святынях. Основной же святыней для него были родители, с которыми он мечтал побыстрее соединиться.

Белокурой, голубоглазой бестии Лотте он не мог простить ее преступление (Дима так и говорил — «преступление») перед матерью и отцом мужа. Бестию он прозвал «надзирательницей». Но так как концлагерей уже не было, она надзирала за капиталами своего супруга.

— Дернуло же меня при ней исправить телевизор, — сокрушался Дима. — Теперь что ни день — просит что-нибудь починить: то пылесос, то кофемолку, то старинные часики...

— Ты и это умеешь?

— Уж боюсь афишировать! Без конца тащится на третий этаж... Лучше бы навещала родителей мужа в доме для престарелых.

Вновь попыталось проскользнуть опасное подозрение, но сразу притормозило.

— Я содрогаюсь, когда вижу ее! — сказал Дима.

К нему я, после того как он въехал, ни разу не поднималась: что бы подумали обо мне соседи, столь почитавшие «милых людей»? А его посещения выглядели вполне естественными: хочет что-то узнать, спросить, посоветоваться со «старожилкой».

Ироничным отношением к Диме я старалась защитить себя от него. Но внезапно хрупкая Мирра разрушила плотину моей ироничности с той же силой, с какой он сокрушал плотины собственных моральных устоев.

Дима навестил ее однокомнатную квартирку в доме напротив — и к вечеру все и там чудодейственно преобразил. Притащил мебель, кем-то выброшенную за порог, — и сделал ее привлекательно новой. Укрепил расшатавшиеся решетки, чтобы Мирру не обокрали, а на балкончик приволок в мешке землю и посадил цветы.

— Откуда он взял цветы?

— Со своего балкона... Сказал, что они мне нужнее.

Тут уж не скользили никакие опасные подозрения. Поскольку подозрений быть не могло! А возникла, наоборот, мысль виноватая: «Почему мы не верим, что у человека действительно может существовать совесть? И бескорыстная доброта? Почему все благородное протыкаем знаком вопроса? И знаком сомнения? Сомневаемся, когда не способны ни на что подобное сами! Вот и я...»

— Он замечательный... — тихо сказала Мирра. — Поверь мне.

Ей-то уж я не могла не поверить.


Ранним, почти предрассветным утром с улицы позвонили. Неведомый мужской голос попросил в домофон открыть ему дверь. И я со сна послушно надавила на кнопку. А через полминуты на пороге возник неказистый бизнесмен, сдавший Диме квартиру. Морщины его были еще морщинистее, а макушка стала еще плешивее.

— Они удрали, — сообщил он, безнадежно пытаясь сдерживать свое потрясение. — Удрали вместе, вдвоем... И оставили записку: «Не ищите — не найдете!»

А в следующий миг я, хоть и была ошеломлена, сообразила, что для него утерянными были прежде всего купюры.

— Вы гарантировали! И должны мне вернуть все, что он задолжал. Для вас, я осознаю, это немалая сумма. Но что поделаешь? И вас обокрали. Не надо становиться «гарантом»! Он расплатился лишь за шесть месяцев... Это она допустила. А сама прихватила с собой все драгоценности. Даже фамильные! Их обоих найдут... Но когда это будет? Вы должны со мной рассчитаться. Обязаны по закону!

Дверь, которую он, войдя, нервно захлопнул, неуверенно дернулась и приоткрылась: у Мирры был комплект ключей от моей квартиры, и она обычно по утрам навещала меня, чтобы проводить на работу. Поскольку чужих детей нянчила лишь с полудня...

— Вы тоже гарантировали! — обратился к ней покинутый муж.

— Дима удрал... с «надзирательницей», — пояснила я.

— Куда?

— Куда удирают, не оставляя адреса...

Она поперхнулась. Но все же проговорила:

— А как же его родители?

— Видимо, обойдется без них.

— Но я без него...

— Как... и ты тоже?


Что можно гарантировать в нашей жизни, на этом свете? За что поручиться? За что?!


1993 г.


konspekt-lekcij-taganrog-2009-g-lekciya-1-konstitucionnoe-pravo-v-sisteme-rossijskogo-prava-voprosi.html
konspekt-lekcij-teoriya-avtomaticheskogo-upravleniya-dlya-podgotovki-bakalavrov-po-napravleniyu-220200-avtomatizaciya-i-upravlenie-stranica-5.html
konspekt-lekcij-teoriya-avtomaticheskogo-upravleniya-dlya-podgotovki-bakalavrov-po-napravleniyu-220200-avtomatizaciya-i-upravlenie.html
konspekt-lekcij-torgovlya-na-rinke-foreks.html
konspekt-lekcij-v-p-branskogo-za-1998-god-09-98-stranica-2.html
konspekt-lekcij-vladivostok-izdatelstvo-vgues-2010.html
  • university.bystrickaya.ru/glava-31-vnimanie-dejstvie-postanovleniya-pravitelstva-kr.html
  • occupation.bystrickaya.ru/nejrofiziologiya-zritelnoj-sistemi-mgu-im-m-v-lomonosova-i-gumanitarnom-institute-dlya-studentov-aspirantov.html
  • universitet.bystrickaya.ru/timd-innovaciyali-tehnologiyalar-arili-ou-rdsn-subektlern-damuin-basaru.html
  • credit.bystrickaya.ru/odin-iz-dvenadcati-tisyach-igor-mihajlov-rozhdyonnaya-i-pogibshaya-pod-vyazmoj.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/n-k-gavryushin-nauchnij-redaktor-a-d-chervyakov-stranica-10.html
  • textbook.bystrickaya.ru/instrukciya-letchiku-po-ekspluatacii-samoleta-il-2-s-motorom-m-38-m-voennoe-izdatelstvo-nko-sssr-1942-84-s-tehopisanie-samoleta-il-2-s-motorom-am-38-chast-m-voennoe-izdatelstvo-nko-sssr-1941-48-s-stranica-12.html
  • studies.bystrickaya.ru/knizhnij-rinok-organizaciya-upravlenie-finansi-proizvodstvo.html
  • composition.bystrickaya.ru/odnomernoe-dvizhenie-turbulentnogo-reagiruyushego-gaza-vizvannoe-porshnem.html
  • shkola.bystrickaya.ru/tematika-individualnih-domashnih-zadanij-rabochaya-programma-disciplini-ekonomicheskaya-geografiya-i-regionalistika-mira.html
  • lesson.bystrickaya.ru/uilson-charlz-kongressmen-ssha.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/programma-zdorove-nash-vibor-oblastnaya-celevaya-programma-razvitie-obrazovaniya-v-sverdlovskoj-oblasti-nasha.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/astrologicheskata-karta-na-etnosa-na-blgariya.html
  • institute.bystrickaya.ru/federalnaya-celevaya-programma-razvitie-vnutrennego-i-vezdnogo-turizma-v-rossijskoj-federacii-2011-2018-godi-stranica-8.html
  • tests.bystrickaya.ru/lekciya-obrabotka-zaprosov-s-pomoshyu-php.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/masaki-ko-yaponskaya-kuhnya-chast-12.html
  • doklad.bystrickaya.ru/vagon-chast-4.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/mehanizm-upravleniya-innovaciyami.html
  • uchit.bystrickaya.ru/sterlitamak-2010-metodicheskie-rekomendacii-dlya-studentov-po-kursu-teoriya-organizacii.html
  • tests.bystrickaya.ru/kto-podpadaet-pod-programmi-amb-biznesi-razmera-zadannogo-standartami-toj-ili-inoj-otrasli-konkretno-stranica-2.html
  • lesson.bystrickaya.ru/priroda-v-okrestnostyah-ilinskogo-i-usova-chast-2.html
  • tasks.bystrickaya.ru/22-problemnoe-obuchenie-kak-sposob-monografiya-moskva-2003.html
  • occupation.bystrickaya.ru/modul-ucheta-sdelok-na-birzhevom-rinke-cennih-bumag-plan-raboti-vvedenie-3-osobennosti-informacionnih-bankovskih.html
  • textbook.bystrickaya.ru/k-koncu-goda-ucheniki-dolzhni-umet-tematicheskoe-planirovanie-2-klass-shkola-2100-uchitel-nachalnih-klass.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-1-obekt-i-predmet-psihologii-predvaritelnie-opredeleniya-sokolova-e-e-vvedenie-v-psihologiyu-uchebnik.html
  • college.bystrickaya.ru/25-marketingovaya-deyatelnost-otchet-o-rezultatah-samoobsledovaniya.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/uprazhnenie-issledujte-okruzhayushih-vas-lyudej-i-opredelite-kak-u-nih-obstoyat-dela-s-etimi-dostoinstvami-simvolnij-test.html
  • testyi.bystrickaya.ru/a-v-chuvpilo-optimizaciya-gidravlicheskih-parametrov-setchatih-turbulizatorov-dlya-opresnitelnih-ustanovok.html
  • esse.bystrickaya.ru/referat-diplomnij-proekt-po-teme-obespechenie-bezgidratnogo-rezhima-ekspluatacii-skvazhin-i-shlejfov-na-urengojskom-gazokondensatnom-mestorozhdenii.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-15zemlyanie-raboti-obshie-polozheniya.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/priglashenie-i-programma-shestaya-mezhdunarodnaya-nauchno-tehnicheskaya-konferenciya-informacionnie-tehnologii-v-promishlennosti-28-29-oktyabrya-2010-goda-minsk.html
  • bukva.bystrickaya.ru/uroven-i-kachestvo-zhizni-naseleniya.html
  • desk.bystrickaya.ru/perechen-municipalnih-celevih-programm-rashodi-na-vipolnenie-kotorih-finansiruyutsya-v-2012-godu.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-devyatnadcataya-glava-xl-ilya-ilf-evgenij-petrov.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/prakticheskaya-rabota-5-severo-zapadnij-ekonomicheskij-rajon-uchebno-metodicheskoe-posobie-ekonomicheskaya-i-socialnaya.html
  • college.bystrickaya.ru/11-etazhnij-zhiloj-dom-s-mansardoj-chast-11.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.