.RU

Ко мне снисхождение, если, слушая в скором времени ваши вопросы, я буду все еще и здесь особенно ощущать - страница 2



литературным произведениям.


(Конечно же, все это следовало бы продумать более тонко: с

какого-то времени критика стала обращать ся с произведениями

соответственно их жанру и ти пу, по встречающимся в них

повторяющимся эле ментам, в соответствии с присущими им

вариациями вокруг некоего инварианта, которым больше уже не

является индивидуальный творец. Точно так же, ес ли в

математике ссылка на автора есть уже не более чем способ дать

имя теоремам или совокупностям положений, то в биологии и

медицине указание на автора и на время его работы играет совсем

иную роль: это не просто способ указать источник, это так же

способ дать определенный индикатор "надежнос ти", сообщая о

техниках и объектах эксперимента, ко торые использовались в

соответствую эпоху и в определенной лаборатории.)


Теперь третья характеристика этой функции-автор. Она не

образуется спонтанно как просто атрибуция некоторого дискурса

некоему индивиду. Фикция эта является результатом сложной

операции, которая конструирует некое разумное существо, которое

и называют автором. Несомненно, этому разумному существу

пытаются придать статус реальности: это в индивиде, мол,

находится некая "глубинная" инстанция, "творческая" сила, некий

"проект", изначальное место письма. Но на самом деле то, что в

индивиде обозначается как автор (или то, что делает некоего

индивида автором), есть не более чем проекция -- в терминах

всегда более или менее психологизирующих -- некоторой

обработки, которой подвергают тексты: сближений, которые

производят, черт, которые устанавливают как существенные,

связей преемственности, которые допускают, или исключений,

которые практикуют. Все эти операции варьируют в зависимости от

эпохи и типа дискурса. "Философского автора" конструируют не

так, как "поэта"; и автора романного произведения в XVIII веке

конструировали не так, как в наши дни. Однако поверх времени

можно обнаружить некий инвариант в правилах конструирования

автора.

Мне, например, кажется, что способ, каким литературная

критика в течение долгого времени определяла автора -- или,

скорее, конструировала форму-автор исходя из существующих

текстов и дискурсов,-- что способ этот является достаточно

прямым производным того способа, которым христианская традиция

удостоверяла (или, наоборот, отрицала) подлинность текстов,

которыми она располагала. Другими словами, чтобы "обнаружить"

автора в произведении, современная критика использует схемы,

весьма близкие к христианской экзегезе, когда последняя хотела

доказать ценность текста через святость автора. В De viris ilЄ

lustribus святой Иероним поясняет, что в случаe многих

произведений омонимии недостаточно, чтобы законным образом

идентифицировать авторов: различные индивиды могли носить одно

и то же имя, или кто-то один мог -- умышленно -- заимствовать

патроним другого. Имени как индивидуальной метки недостаточно,

когда имеют дело с текстуальной традицией. Как в таком случае

приписать различные тексты одному и тому же автору? Как

привести в действие функцию-автор, чтобы узнать, имеешь ли дело

с одним или же с несколькими индивидами? Святой Иероним дает

четыре критерия: если среди нескольких книг, приписываемых

одному автору, одна уступает другим, то ее следует изъять из

списка его произведений (автор определяется здесь как некоторый

постоянный уровень ценности); и то же самое если некоторые

тексты находятся в доктринальном противоречии с остальными

произведениями автора (здесь автор определяется как некоторое

поле концептуальной или теоретической связности); нужно также

исключить произведения, написанные в ином стиле, со словами и

оборотами, обычно не встречающимися в том, что вышло из-под

пера писателя (в этом случае автор -- это стилистическое

единство); наконец, следует рассматривать в качестве

интерполированных тексты, которые относятся к событиям,

происходившим уже после смерти автора, или упоминают

персонажей, которые жили после его смерти (автор тогда есть

определенный исторический момент и точка встречи некоторого

числа событий). Так вот, и современная литературная критика,

даже когда она не озабочена установлением подлинности (что

является общим правилом), определяет автора не иначе: автор --

это то, что позволяет объяснить присутствие в произведении

определенных событий, так и различные их трансформации,

деформации и модификации (и это -- через биографию автора,

установление его индивидуальной перспективы, анализ его

социальной принадлежности или классовой позиции, раскрытие его

фундаментального проекта). Равно как автор -- это принцип

некоторого единства письма, поскольку все различия должны быть

редуцированы по крайней мере с помощью принципов эволюции,

созревания или влияния. Автор -- это еще и то, что позволяет

преодолеть противоречия, которые могут обнаружиться в серии

текстов: должна же там быть -- на определенном уровне его мысли

или его желания, его сознания или его бессознательного -- некая

точка, исходя из которой противоречия разрешаются благодаря

тому, что несовместимые элементы наконец-то связываются друг с

другом или организуются вокруг одного фундаментального или

изначального противоречия. Автор, наконец,-- это некоторый очаг

выражения, который равным образом обнаруживает себя в

различных, более или менее завершенных формах: в произведениях,

в черновиках, в письмах, во фрагментах и т.д. Те четыре

модальности, соответственно которым современная критика

приводит в действие функцию "автор", целиком укладываются в

четыре критерия подлинности по святому Иерониму (критерии,

которые представляются весьма недостаточными сегодняшним

зкзегетам).

Но функция "автор" на самом деле не является

просто-напросто реконструкцией, вторичным образом производимой

над текстом, выступающим как инертный материал. Текст всегда в

себе самом несет какое-то число знаков, отсылающих к автору.

Эти знаки хорошо известны грамматикам -- это личные

местоимения, наречия времени и места, спряжение глаголов. Но

следует заметить, что эти элементы выполняют неодинаковую роль

в дискурсах, наделенных функцией "автор", и в тех, которые ее

лишены. В случае последних подобного рода "передаточные звенья"

отсылают к ному говорящему и к пространственновременным

координатам его дискурса (хотя тут возможны и определенные

видоизменения, как например, в том случае, когда дискурсы

приводятся в форме первого лица). В случае же первых их роль

важнее и изменчивей. Хорошо известно, что в романе, который

выступает как повествование рассказчика, местоимение первого

лица, настоящее время изъявительного наклонения, знаки

локализации никогда не отсылают в точности ни к писателю, ни к

моменту, когда он пишет, ни к самому жесту его письма; они

отсылают к некоторому alter еgо, причем между ним и писателем

может быть более или менее значительная дистанция, изменяющаяся

по мере самого развертывания произведения. Было бы равным

образом неверно искать автора как в направлении реального

писателя, так и в направлении этого фиктивного говорящего;

функцияавтор осуществляется в самом расщеплении,-- в зтом

разделении и в этой дистанции.

Скажут, быть может, что это -- особенность исключительно

художественного, прозаического или поэтического, дискурса:

игра, в которую вовлечены лишь эти "квази-дискурсы". На самом

деле все дискурсы, наделенные функцией-автор, содержат эту

множественность Эго. Эго, которое говорит в предисловии

математического трактата и которое указывает на обстоятельства

его написания, не тождественно -- ни по своей позиции, ни по

своему функционированию -- тому Эго, которое говорит в ходе

доказательства и которое появляется в форме некоего "я

заключаю" или "я предполагаю"; в одном случае "я" отсылает к

некоторому незаместимому индивиду -такому, который в

определенном месте и в определенное время выполнил некоторую

работу; во втором -- "я" обозначает план и момент

доказательства, занять которые может любой индивид, лишь бы

только он принял ту же систему символов, ту же игру аксиом, ту

же совокупность предварительных доказательств. Но в том же

самом трактате можно было бы также засечь и третье Эго -- то,

которое говорит, чтобы сказать о смысле работы, о встреченных

препятствиях, о полученных результатах и о стоящих еще

проблемах; это Эго располагается в поле математических

дискурсов -- уже существующих или тех, что только должны еще

появиться. Функция-автор обеспечивается не одним Эго (первым) в

ущерб двум другим, которые при этом выступали бы лишь в

качестве его фиктивных удвоений. Напротив, следует сказать, что

в подобных дискурсах функция-автор действует таким образом, что

она дает место распределению всех этих трех симультанных Эго.


Несомненно, анализ мог бы выявить еще и другие характерные

черты функции-автор. Но я ограничусь сегодня только теми

четырьмя, о которых я только что упомянул, поскольку они

представляются одновременно и наиболее очевидными и наиболее

важными. Я резюмирую их следующим образом: функцияавтор связана

с юридической институциональной системой, которая обнимает,

детерминирует и артикулирует универсум дискурса. Для разных

дискурсов в разные времена и для разных форм цивилизаций

отправления ее приобретают различный вид и осуществляются

различным образом; функция эта определяется не спонтанной

атрибуцией дискурса его производителю, но серией специфических

и сложных операций; она не отсылает просто-напросто к некоему

реальному индивиду -- она может дать место одновременно многим

Эго, многим позициям-субъектам, которые могут быть заняты

различными классами индивидов.


x x x


Но я отдаю себе отчет в том, что до сих пор я неоправданно

ограничивал свою тему. Конечно же, следовало бы сказать о том,

чем является функция-автор в живописи, в музыке, в технике и

т.д. Однако, даже если предположить, что мы ограничимся

сегодня, как мне того и хотелось бы, миром дискурсов,-- даже и

тогда, я думаю, я слишком сузил смысл термина "автор". Я

ограничился автором, понимаемым как автор текста, книги или

произведения, производство которых может быть законным образом

ему атрибуировано. Легко увидеть, впрочем, что в порядке

дискурса можно быть автором чего-то большего, нежели книга,--

автором теории, традиции, дисциплины, внутри которых, в свою

очередь, могут разместиться другие книги и другие авторы. Я

сказал бы, одним словом, что такой автор находится в

"транс-дискурсивной" позиции. Это -- устойчивый феномен,

феномен, без сомнения столь же древний, как и наша цивилизация.

И Гомер, и Аристотель, и Отцы Церкви сыграли именно такую роль,

равно, как и первые математики или те, кто стоял в истоке

гиппократовской традиции. Но, мне кажется, в XIX веке в Европе

появились весьма своеобразные типы авторов, которых не спутаешь

ни с "великими" литературными авторами, ни с авторами

канонических религиозных текстов, ни с основателями наук.

Назовем их с некоторой долей произвольности "основателями

дискурсивности"*. особенность этих авторов состоит в том, что

они являются авторами не только своих произведений, своих книг.

Они создали нечто большее: возможность и правило образования

других текстов. В этом смысле они весьма отличаются, скажем,

от автора романа, который, по сути дела, есть всегда лишь автор

своего собственного текста. Фрейд же -- не просто автор

Толкования сновидеиий или трактата Об остроумии; Маркс -- не

просто автор Манифеста или Капитала -- они установили некую

бесконечную возможность дискурсов. Бесспорно, легко возразить:

неверно, что автор романа всего лишь автор своего собственного

текста; в каком-то смысле и он тоже -лишь бы он был, как

говорится, хоть сколько-нибудь "значительным" -- распоряжается

и правит чем-то большим, чем это. Если взять простой пример,

можно сказать, что Энн Рэдклиф не только написала Замок в

Пиренеях и ряд других романов,-- она сделала возмолжыми романы

ужасов начала XIX века, и в силу этого ее функция автора

выходит за границы ее творчества. Да, конечно. Но только, я

думаю, на это возражение можно ответить: то, что делают

возможным эти учредители дискурсивности (я беру здесь в

качестве примера Маркса и Фрейда, поскольку полагаю, что они

одновременно -- и первые, и наиболее значительные), это нечто

совершенно другое, чем то, что делает возможным автор романа.

Тексты Энн Рэдклиф открыли поле для определенного числа сходств

и аналогий, которые имели свой образец или принцип в ее

творчестве. Это творчество содержит характерные знаки, фигуры,

отношения, структуры, которые могли быть повторно использованы

другими. Сказать, что Энн Рэдклнф основала роман ужасов,--

значит, в конце концов, сказать: в романе ужасов XIX века будут

встречаться, как и у Энн Рэдклиф, тема героини, попавшей в

западню собственной невинности, фигура тайного замка,

функционнрующего как контргород, персонаж черного проклятого

героя, призванного заставить мир искупить то зло, которое ему

причиняют, и т.д. Когда же я говорю о Марксе или Фрейде как об

"учредителях дискурсивности", то я хочу сказать, что они

сделали возможным не только какое-то число аналогий, они

сделали возможным -- причем в равной мере -- и некоторое число

различий. Они открыли пространство для чего-то, отличного от

себя и, тем не менее, принадлежащего тому, что они основали.

Сказать, что Фрейд основал психоанализ, не значит сказать -- не

значит просто сказать,-- что понятие либидо или техника анализа

сновидений встречаются и у Абрахама или у Мелани Клейн,-- это

значит сказать, что Фрейд сделал возможным также и ряд различий

по отношению к его текстам, его понятиям, к его гипотезам,--

различий, которые все, однако, релевантны самому

психоаналитическому дискурсу.

Тотчас же, я полагаю, возникает новая трудность или по

крайней мере -- новая проблема: разве этот случай не есть, в

конце концов, случай всякого основателя науки или любого

автора, который произвел в науке трансформацию, которую можно

считать плодотворной? В конце концов, Галилей не просто сделал

возможными тех, кто после него повторял сформулированные им

законы,-- он сделал возможными также высказывания, весьма

отличные от того, что сказал сам. Или если Кювье и является

основателем биологии, а Соссюр -- лингвистики, то не потому,

что им подражали, не потому, что снова и снова обращались к

понятиям организма в одном случае и знака -- в другом, но

потому, что в известной мере именно Кювье сделал возможной ту

теорию эволюции, которая по всем пунктам была противоположна

его собственному фиксизму, или именно Соссюр сделал возможной

порождающую грамматику, которая столь отлична от его

структурных анализов. Таким образом, установление

дискурсивности представляется, по крайней мере на первый

взгляд, явлением того же типа, что и основание всякой

научности. Я думаю, однако, что различие здесь есть, и

значительное. В самом деле, в случае научности акт, который ее

основывает, принадлежит тому же плану, что и ее будущие

трансформации; он является в некотором роде частью той

совокупности модификаций, которые он и делает возможными.

Конечно, принадлежность эта может принимать многообразные

формы. Акт основания той или иной научности, например, может

выступать в ходе последующих трансформаций этой науки как

являющийся, в конце концов, только частным случаем некоторого

гораздо более общего целого, которое тогда себя и обнаруживает.

Он может выступать также и как запятнанный интуицией и

эмпиричностью, и тогда его нужно заново формализовать и сделать

объектом некоторого числа дополнительных теоретических

операций, которые давали бы ему более строгое основание. Можно

было бы сказать, наконец, что он может выступить и как

поспешное обобщение, которое приходится ограничивать и для

которого нужно заново очерчивать более узкую область

валидности. Иначе говоря, акт основания некоторой научности

всегда может быть заново введен внутрь той машинерии

трансформаций, которые из него проистекают.

Так вот, я полагаю, что установление дискурсивносии всегда

гетерогенно своим последующим трансформациям. Распространить

некий тип дискурсивности -- такой, как психоанализ, каким он

был установлен Фрейдом,-- это не значит придать дискурсивности

формальную общность, которой она первоначально будто бы не

допускала,-- это значит просто открыть для нее ряд возможностей

ее приложения. Ограничить эту дискурсивность -- это значит на

самом деле: выделить в самом устанавливающем акте какое-то

число, возможно небольшое, положений или высказываний, за

которыми только и можно признать ценность основоположения и по

отношению к которым отдельные понятия или теории, введенные

Фрейдом, можно рассматривать производные, вторичные и побочные.

Наконец, по отношению к отдельным положениям из работ этих

учредителей довольствуются тем, чтобы отказаться от каких-то

высказываний как неуместных,-- либо потому, что их

рассматривают несущественные, либо потому, что их рассматривают

"доисторические" и релевантные другому типу днскурсивности,

никогда не оценивая их при этом как ложные. Иначе говоря, в

отличие от основания науки установление дискурсивности не

составляет части последующих трансформаций, но остается по

необходимости в стороне и над ними. Следствием этого является

то, что теоретическую валидность того или иного положения

определяют по отношению к работам этих установителей, тогда как

в случае Галилея или Ньютона, наоборот, валидность выдвинутых

ими положений утверждается как раз относительно того, чем в

своей внутренней структуре и нормативности являются физика или

космология. Говоря очень схематично: не произведения этих

учредителей располагаюруся по отношению к науке и в

пространстве, которое она очерчивает, но как раз наоборот:

наука и дискурсивность располагаются по отношению к их работам

как к неким первичным координатам.

Благодаря этому становится понятно, что в случае таких

дискурсивностей возникает, как неизбежное, требование некоего

"возвращения к истоку". Здесь опять же нужно отличать эти

"возвращения к..." от феноменов "переоткрытия" и

"реактуализации", которые часто имеют место в науках . Под

"переоткрытиями" я буду понимать эффекты аналогии или

изоморфизма, которые, беря в качестве отправных точек

современные формы знания, делают вновь доступной восприятию

фигуру, ставшую уже смутной или исчезнувшую. Я скажу, например,

что Хомский в своей книге о картезианской грамматике переоткрыл

некоторую фигуру знания, которая имела место от Кордемуа до

Гумбольдта; хотя, по правде говоря, она может быть

восстановлена в своей конституции лишь исходя из порождающей

грамматики, поскольку именно эта последняя и держит закон ее

построения; фактически речь тут идет о ретроспективном

переписывании имевшего место в истории взгляда. Под

"реактуализацией" я буду понимать нечто совсем другое:

включение дискурса в такую область обобщения, приложения или

трансформации, которая для него является новой. Такого рода

феноменами богата история математики. Я отсылаю здесь к

исследованию, которое Мишель Серр посвятил математическим

анамнезам. А что же следует понимать под "возвращением к..."?

Я полагаю, что таким образом можно обозначить движение, которое

обладает особыми чертами и характерно как раз для установителей

дискурсивности. Чтобы было возвращение, нужно, на самом деле,

чтобы сначала было забвение, и забвение -- не случайное, не

покров непонимания, но -- сущностное и конститутивное забвение.

Акт установления, действительно, по самой своей сущности таков,

что он не может не быть забытым. То, что его обнаруживает, то,

что из него проистекает,-- это одновременно и то, что

устанавливает разрыв, и то, что его маскирует и скрывает.

Нужно, чтобы это неслучайное забвение было облечено в точные

операции, которым можно было бы найти место, проанализировать

их и самим возвращением свести к этому устанавливающему акту.

Замок забвения не добавляется извне, он часть самой

дискурсивности -- той, о которой мы сейчас ведем речь,-- именно

она дает свой закон забвению; так, забытое установление

дискурсивности оказывается основанием существования и самого

замка и ключа, который позволяет его открыть, причем -- таким

образом, что и забвение, и препятствие возвращению могут быть

устранены лишь самим этим возвращением. Кроме того, это

возвращение обращается к тому, что присутствует в тексте, или,

точнее говоря, тут происходит возвращение к самому тексту -- к

тексту в буквальном смысле, но в то же время, однако, и к тому,

что в тексте маркировано пустотами, отсутствием, пробелом.

Происходит возвращение к некой пустоте, о которой забвение

умолчало или которую оно замаскировало, которую оно покрыло

ложной и дурной полнотой, и возвращение должно заново

обнаружить и этот пробел, и эту нехватку; отсюда и вечная игра,

которая характеризует зти возвращения к установлению

дискурсивности,-- игра, состоящая в том, чтобы, с одной

стороны, сказать: все это там уже было -- достаточно было это

прочесть, все там уже есть, и нужно крепко закрыть глаза и

плотно заткнуть уши, чтобы этого не увидеть и не услышать; и,

наоборот: да нет же -- ничего зтого вовсе нет ни в этом вот, ни

в том слове -- ни одно из видимых и читаемых слов не говорит

того, что сейчас обсуждется,-- речь идет, скорее, о том, что

сказано поверх слов, в их разрядке, в промежутках, которые их

разделяют. Отсюда, естественно, следует, что это возвращение,

которое составляет часть самого дискурса, беспрестанно его

видоизменяет, что возвращение к тексту не есть историческое

дополнение, которое якобы добавляется к самой дискурсивности и

ее якобы дублирует неким украшением, в конечном счете

несущественным; возвращение есть действенная и необходимая

работа по преобразованию самой дискурсивности. Пересмотр текста

Галилея вполне может изменить наше знание об истории

механики,-- саму же механику это изменить не может никогда.

Напротив, пересмотр текстов Фрейда изменяет самый психоанализ,

а текстов Маркса -самый марксизм. Ну, и чтобы охарактеризовать

эти возвращения, нужно добавить еще одну последнюю

характеристику: они происходят в направлении к своего рода

загадочной стыковке произведения и автора. И в самом деле,

именно постольку, поскольку он является текстом автора -- и

именно этого вот автора,-- текст и обладает ценностью

установления, и именно в силу этого -- поскольку он является

текстом этого автора -- к нему и нужно возвращаться. Нет ни

малейшей надежды на то, что обнаружение неизвестного текста

Ньютона или Кантора изменило бы классическую космологию или

теорию множеств, как они сложились в истории (самое большее, на

что способна эта эксгумация,-- это изменить историческое

знание, которое мы имеем об их генезисе). Напротив, появление

такого текста, как Эскиз Фрейда,-- и в той мере, в какой это

есть текст Фрейда,-- всегда содержит риск изменить не

историческое знание о психоанализе, но его теоретическое поле,

пусть даже это будет только перемещением акцентов в нем или

изменением его центра тяжести. Благодаря таким возвращениям,

составляющим часть самой ткани дискурсивных полей, о которых я

говорю, они предполагают в том, что касается их автора --

"фундаментального"и опосредованного,-- отношение, отличное от

того, что какойлибо текст поддерживает со своим

непосредственным автором.

То, что я сейчас наметил по поводу зтих "установлений

дискурсивности", разумеется, весьма схематично. В частности --

и те различия, которые я попытался провести между подобным

установлением и основанием науки. Не всегда, быть может, легко

решить, с чем имеешь дело: с одним или с другим,-- и ничто не

доказывает, что это две разные процедуры, исключающие друг

друга. Я попытался провести это различение только с одной

целью: показать, что функция-автор, функция уже непростая,

когда пробуешь ее засечь на уровне книги или серии текстов за

одной подписью, требует новых дополнительных определений, когда

пробуешь проанализировать ее внутри более широких единств --

внутри групп произведений или внутри дисциплин в целом.


Я очень сожалею, что не смог предложить для обсуждения

ничего позитивного, чего-то большего, нежели только направления

возможной работы, пути анализа. Но я чувствую свой долг сказать

в заключение хотя бы несколько слов о причинах, по которым я

придаю всему этому определенное значение.

Подобного рода анализ, будь он развернут, мог бы, пожалуй,

стать введением к некоторой типологии дискурсов. Мне и в самом

деле кажется, по крайней мере при первом подходе, что подобная

типология не могла бы быть создана исходя лишь из

грамматических характеристик дискурсов, их формальных структур

или даже их объектов; существуют, несомненно, собственно

дискурсивные свойства или отношения (не сводимые к правилам

грамматики и логики, равно как и к законам объекта) и именно к

ним нужно обращаться, чтобы различать основные категории

дискурсов. Отношение к автору (или отсутствие такого

отношения), равно как и различные формы этого отношения, и

конституируют, причем вполне очевидным образом, одно из этих

свойств дискурса.

С другой стороны, я считаю, что в этом можно было бы

усмотреть также и введение в исторический анализ дискурсов.

Возможно, настало время изучать дискурсы уже не только в том,

что касается их экспрессивной ценности или их формальных

трансформаций, но и с точки зрения модальностей их

существования: способы обращения дискурсов или придания им

ценности, способы их атрибуции и их присвоения -- варьируют от

культуры к культуре и видоизменяются внутри каждой; способ,

которым они сочленяются с социальными отношениями, более

прямым, как мне кажется, образом расшифровывается в действии

функции-автор и в ее модификациях, нежели в темах или понятиях,

которые они пускают в ход.

Точно так же, разве нельзя было бы, исходя из такого рода

анализов, пересмотреть привилегии субьекта? Я хорошо знаю, что,

предпринимая внутренний и архитектонический анализ произведения

безразлично, идет ли речь о литературном тексте, о философской

системе или о научном труде), вынося за скобки биографические

или психологические отнесения, уже поставили под вопрос

абсолютный характер и основополагающую роль субъекта. Но, быть

может, следовало бы вернуться к этому подвешиванию,-- вовсе не

для того, чтобы восстановить тему изначального субъекта, но для

того, чтобы ухватить точки прикрепления, способы

функционирования и всевозможные зависимости субъекта. Речь

идет о том, чтобы обернуть традиционную проблему. Не задавать

больше вопроса о том, как свобода субъекта может внедряться в

толщу вещей и придавать ей смысл, как она, эта свобода, может

одушевлять изнутри правила языка и проявлять, таким образом, те

намерения, которые ей присущи. Но, скорее, спрашивать: как, в

соответствии с какими условиями и в каких формах нечто такое,

как субъект, может появляться в порядке дискурсов? Какое место

он, этот субъект, может занимать в каждом типе дискурса, какие

функции, и подчиняясь каким правилам, может он отправлять?

Короче говоря, речь идет о том, чтобы отнять у субъекта (или у

его заместителя) роль некоего изначального основания и

проанализировать его как переменную и сложную функцию дискурса.

Автор, или то, что я попытался описать как функцию-автор,

является, конечно, только одной из возможных спецификаций

функции-субъект. Спецификацией -- возможной или необходимой?

Если взглянуть на модификации, имевшие место в истории, то не

кажется необходимым,-- вовсе нет, -- чтобы функцияавтор

оставалась постоянной как по своей форме, сложности, так и даже

-- в самом своем существовании. Можно вообразить ткую культуру,

где дискурсы и обращались и принимались бы без того, чтобы

когда-либо вообще появилась функция-автор. Все дискурсы, каков

kolebaniya-i-dinamicheskaya-ustojchivost-glubokovodnih-neftegazoprovodov.html
kolebaniya-napryazheniya-i-mikro-sboi.html
kolebaniya.html
kolendarno-tematicheskoe-planirovanie-poyasnitelnaya-zapiska-nastoyashaya-programma-sostavlena-na-osnove-primernoj.html
kolesnikov-mp-reshenie-kvoruma-net.html
koleso-uchebno-metodicheskij-kompleks-uchitel-nachalnih-klassov-pasinok-yuliya-yurevna.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/denezhno-kreditnaya-politika-centralnih-bankov.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/razdel-4-programmi-obespechivayushie-razvitie-vospitanie-socializaciyu-obuchayushihsya.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/podvig-zhenshin-vo-vremya-velikoj-otechestvennoj-vojni-aktualnie-problemi-otechestvennoj-istorii-sbornik-materialov.html
  • thesis.bystrickaya.ru/poverya-drevnih-slavyan-i-russkie-primeti.html
  • literature.bystrickaya.ru/danilovskij-municipalnij-rajon-mou-seredskaya-sosh-naselenie-rossii-referat.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/razrabotka-tehnologicheskoj-linii-polucheniya-nektara-multifruktovij.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/vozmezdie-stranica-13.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/metodicheskie-rekomendacii-g-astana-2011-udk-bbk.html
  • tests.bystrickaya.ru/mashinostroenie-byulleten-novih-postuplenij-za-maj-2003-goda-kazan.html
  • student.bystrickaya.ru/1-130-chelovek-ezhegodnij-otchyot-glavi-gorodskogo-okruga-novokujbishevsk-o-rezultatah-ego-deyatelnosti-i-deyatelnosti.html
  • znanie.bystrickaya.ru/antologiya-russkogo-shansona-tom-1-a-gr-sostavitel-mihail-dyukov-kaliningrad-2011-god-predislovie-k-perovomu-tomu.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/otchet-ob-ispolnenii-plana-socialno-ekonomicheskogo-razvitiya-goroda-novosibirska-na-2009-god-stranica-22.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/razrabotka-energosberegayushej-tehnologii-rektifikacii-produktov-kataliticheskogo-krekinga-05-17-04-tehnologiya-organicheskih-veshestv.html
  • composition.bystrickaya.ru/plan-fakulteta-poslediplomnogo-obrazovaniya-na-2009-god.html
  • shpora.bystrickaya.ru/x-altaj-nikolaj-rerih.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/nachalnaya-shkola-uchebnoe-posobie-po-kursam-detskoj-i-podrostkovoj-patopsihologii-psihologii-otklonyayushegosya-povedeniya.html
  • books.bystrickaya.ru/diplom-bojinsha-mamandii-beretn-pn-zhktemes-sanati-ebek-tlm.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/v-ispolnitelnih-organah-informaciya-o-postuplenii-pechatnih-izdanij-v-gosudarstvennuyu-dumu-astrahanskoj-oblasti.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/pravila-dobrovolnogo-medicinskogo-strahovaniya-utverzhdeni-prikazom-ot-23-06-2010g-100698.html
  • tasks.bystrickaya.ru/-v-administracii-ishut-metodi-borbi-s-nezakonnoj-reklamoj-informacionnij-byulleten-mestnogo-samoupravleniya-izdaetsya.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/ooo-krasnodar-vodokanal-municipalnij-imushestvennij-kompleks-28-finansovo-byudzhetnaya-sistema-29.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/prikaz-9-5-maya-2008-9-216n-9-ministerstvo-obrazovaniya-i-nauki-rossijskoj-federacii-prikaz-13-stranica-3.html
  • predmet.bystrickaya.ru/sobranie-sochinenij-t-6-kniga-pervaya-stranica-10.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/specializirovannaya-programma-magisterskoj-podgotovki-po-napravleniyu-080100-68-ekonomika-libo.html
  • letter.bystrickaya.ru/novosti-dochernih-kompanij-oao-dgk-monitoring-sredstv-massovoj-informacii-13-maya-2011-goda.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/l-v-kulikov-rekomendacii-po-podgotovke-rukopisi-dlya-publikacii-v-vestnike-spbgu-struktura-stati-s-empiricheskimi-dannimi-avtora-avtori-nazvanie-annotaciya-referat.html
  • nauka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-dlya-specialnosti-031202-perevod-i-perevodovedenie-moskva-2010.html
  • vospitanie.bystrickaya.ru/zhrgzush-kulgn-elektrondi-kmet-portalinanda-alua-boladi.html
  • lecture.bystrickaya.ru/administraciya-tomskoj-oblasti-departament-po-rabote-s-municipalnimi-obrazovaniyami-stranica-3.html
  • lecture.bystrickaya.ru/a-d-kolesnikov-a-d-kolesnikov.html
  • literatura.bystrickaya.ru/referat-tema-tehnologicheskie-osnovi-processa-svarki-metallov-i-splavov-eyo-klassifikaciya-progressivnie-sposobi-svarki.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-osnovnogo-obshego-obrazovaniya-po-predmetu-tehnologiya.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/referatdolzhen-bit-vipolnen-po-teme-izrekomenduemogo-spiska-po-izuchaemoj-discipline-aktualnosttemiiosnovnie-celi-referata-dolzhni-bit-argumentirovani-samim-studentomvovvedenii-referatdolzhenbit.html
  • letter.bystrickaya.ru/obshaya-harakteristika-vidov-mishechnoj-deyatelnosti-referat-tema-mishci.html
  • ekzamen.bystrickaya.ru/spisok-voprosov-dlya-podgotovki-k-ekzamenu-programma-vstupitelnogo-ekzamena-v-aspiranturu-po-specialnosti-12.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.